Курганская область:  облизбирком не посчитал серьезным нарушением визиты кандидата к голосующим на дому в день выборов
16 июня 2017

Юнус-Бек Евкуров:

Надо наконец понять - мы никогда не будем европейцами

Фото: russian.rt.com

О том, как поступят в Ингушетии с первым открытым геем, если он появится, каких инвесторов не ждут на Кавказе и что может исправить террориста-смертника, в откровенном интервью RT рассказал глава республики Юнус-Бек Евкуров.

— Позвольте мне начать с весьма сложной и, может быть, для вас не самой приятной темы, которая возникла на Северном Кавказе, но уже вышла в международную повестку. В ходе недавнего визита в Париж президента Путина спросили о притеснениях представителей ЛГБТ-сообщества на Северном Кавказе. Речь конкретно шла о Чечне, но думаю, что в Ингушетии также достаточно традиционное общество. Насколько эта тема актуальна в вашем регионе — не только в вашей республике, но и в целом?

— Она вообще неактуальна не только у нас в республике, но и в субъектах Северного Кавказа тем более. И когда не только президент Франции и Ангела Меркель задают такие вопросы, то мне кажется, что это постановка, сделанная для того, чтобы каким-то образом поднять эту тему.

— На этой теме много спекуляций. Например, несколько лет назад, когда в том же самом обвиняли Иран, руководство страны заявило, что геев в Иране нет. Руководство Чечни в данный момент заняло такую же позицию. И я по собственному опыту могу сказать, что эта позиция, наверное, с трудом воспринимается на Западе. Вот вы готовы сказать, что в Ингушетии геев нет?

— Ну смотрите. Вот мы говорим «беженцы» — они есть. Обиженные политикой — они есть. Либералы — они есть. То есть есть живые люди — вот они. Их кто-то арестовывает, наказывает или с ними общается. И когда говорят: вот эти есть, но их нет, то чего выдумывать-то тогда? Покажите хотя бы одного. Пусть встанет человек. Как у нас — обращаются в Европейский суд по правам человека, говорят: «Вот меня органы правопорядка, органы власти ущемили» — вот он, живой. И он получает решение суда европейского, чтобы государство Россия или другое государство компенсировало ему ущерб. Он получает себе какие-то деньги — он есть. Так пусть хоть один из этих товарищей, кого вы называете и которые нам не товарищи, обратится куда-то. Но когда их нет, то виртуально зачем об этом говорить? И здесь крайне неприятно, что демократия Европы на ровном месте создаёт совершенно ненужную атмосферу.

— Скажите, если появятся такие случаи, вы как руководитель республики будете считать своим долгом защитить человека, если действительно его притесняют по любому признаку?

— Слушайте, мы его отправим на лечение. Потому что в нашем обществе, как я считаю, это болезнь, а не какое-то призвание. А второе, давайте мы не будем говорить «если». Дождёмся, когда он появится, тогда будем принимать какие-то решения по нему. Я даже сейчас не готов сказать, как я поступлю, но я уж точно знаю, что любой человек, согласно Конституции Российской Федерации — и об этом постоянно говорит Владимир Владимирович Путин, — где бы он ни был, имеет право на защиту. Я так понимаю, что это был ваш самый неудобный вопрос?

— Да, но я хотела его задать в контексте сложности нахождения баланса между традициями и законом. Потому что тема ЛГБТ — самая громкая, но не единственная, где традиции иногда противоречат закону. Я знаю, что на Северном Кавказе есть традиция воровать невест или традиция мести…

— У нас нет вообще традиции воровать, у нас есть кража невесты — две разные вещи. И то она уже не как традиция, а как мода для молодёжи. Но она противоречит религиозным нормам и уже отходит на второй план. Это одно.

Второе — если у Европы есть свои ценности, то они не сегодня зародились. И я думаю, что ЛГБТ тогда ещё было у них — это их традиционные вещи.

Но ни для Кавказа, ни для России, ни для славян в целом этого не было никогда в традиции. В целом, я скажу так: если это не наше традиционное, то никто не имеет права, руководителем какой бы державы он ни был, нам диктовать правила игры.

— Мы беседуем на полях ПМЭФ. Северокавказские республики стараются пригласить инвесторов и туристов в свои регионы. Как вам кажется, этот скандал, о котором мы начали с вами говорить, может повлиять на инвестиционную привлекательность вашего региона? Мы говорили о разности менталитетов. Если они услышат то, о чём вы говорили, то могут быть несколько напуганы.

— Если мы останемся без инвесторов и туристов, которые привержены ЛГБТ, то нам такие инвестиции и такие туристы не нужны. Это их устоявшаяся жизнь. Если у них родители делятся на «номер один» и «номер два», то у нас это диковинно, у нас этого не должно быть. Мы в других условиях растём, вся наша страна росла. Поэтому мы не под ЛГБТ делаем эти инвестиции.

К нам приходят инвесторы, у которых есть жена — женщина, а не «номер два» — мужик. Даже если к нам идёт инвестор из тех, то я от него откажусь. И не потому, что я дикий человек. Я живу по тем законам, правилам, которые сложились в целом в нашей стране. Нам надо наконец понять, что мы никогда не будем европейцами.

— Честно говоря, не совсем с вами согласна, но, может быть, потому что я родилась в Петербурге и мы считаем этот город европейским и себя считаем европейцами…

— Вы можете считать, мы находимся в Европе — это понятно…  Но по менталитету мы ими не будем. У нас европейское только евроремонт.

— В предыдущих интервью вы говорили, что более 120 ингушей присоединились к ИГ в Сирии и Ираке. Около половины из них были убиты, а пятеро вернулись на родину и, как вы выразились, были адаптированы и отслеживаются. Что конкретно вы имеете в виду под адаптацией?

— Нет, я не говорил, что 120 уже в рядах. Я говорил, что у нас есть список подозреваемых из 120 человек, из них 67 человек, против которых есть доказательства и возбуждены уголовные дела. При этом, по информации, которая к нам поступает, большинство из них уже уничтожены.

В республику оттуда приехало восемь человек. Из них трое вернулись к преступной деятельности, имея задачу от своих главарей совершать теракты уже в республике. Они в ходе спецмероприятий были уничтожены.

Что касается тех пятерых, которых мы вернули к мирной жизни, — это мои личные обращения к Совету безопасности и муниципальным образованиям, председатели которых также входят в адаптационную комиссию. Они приходят с повинной, рассказывают где были, что делали. Я волне допускаю, что они не всё рассказывают. Мы же пропускаем их через прокуратуру, федеральные службы безопасности, МВД и, если видим, что они не подлежат уголовному наказанию, адаптируем их — трудоустраиваем при желании, даём учиться, если до этого они учились в вузе, их задача только не выезжать за пределы республики без предупреждения участкового.

— Вы в своё время сами пережили покушение, и оно отчасти было организовано людьми, которых вы пытались вернуть к мирной жизни. Вы не боитесь, что в этом случае вы также берёте на себя определённый риск и подвергаете ему не только себя, но и людей, которые живут в республике?

— Непосредственно перед покушением, по информации органов правопорядка, была девушка 17 лет, которая должна была меня во время одной из моих поездок взорвать, смертница. Меня проинформировали, что её задержали. Я с ней лично у себя в кабинете беседовал — ребёнок. Я был удивлён, она плакала, не признавалась, и у нас не было на неё весомых доказательств. Мы её отпустили домой.

Я ей сказал, что, если суждено Всевышним, чтобы это произошло, оно произойдёт. Всё в Его руках. Но если она покушение запланировала, то пусть это будет на её совести. Потом был теракт. А потом через год или полтора я случайно столкнулся с женщиной с ребёнком. Эта женщина оказалась той девушкой, с которой я тогда беседовал. И она призналась мне, что её готовили к теракту. Я у неё спросил, почему она его не исполнила, а она ответила, что ей понравилось тогда моё отношение к ней. Мол, я мог вообще не обратить на неё внимания.

Я к тому, что если я хотя бы одного человека таким образом спас, то это стоит делать. А если бы я этого ребёнка тогда не заметил, то она сидела бы сейчас где-нибудь в тюрьме. То же касается и тех пятерых.

— Ранее вы говорили, что в основе рекрутинга в ИГ лежит не столько религиозная, сколько политическая и идеологическая пропаганда. Они едут в Сирию защищать женщин и детей от «зловещего Асада», а не строить халифат. Что способно переубедить этих людей?

— Недавно на телевидении был показан и опровергнут ряд постановок, где якобы убивают наших братьев-мусульман российские ВКС. Когда это всё опровергается — молодёжь понимает.

Я помню, в интернете был сюжет, который даже я, как военный, воспринял весьма болезненно. О том, как пьяные солдаты в первую кампанию в Чечне издеваются над мирными жителями. И это настолько меня, офицера, который, казалось бы, уже столько прожил, завело. А потом оказалось, что фильм снимали на Украине, артисты украинские. А люди, не разобравшись, уже начали возмущаться, в том числе и я. А что с молодёжи взять?

То же и о химической атаке в Сирии, которая якобы Асадом была проведена. Это же специальная постановка: как выносят этих детей, жертвы, как это всё представляется. От этого в сознании что-то переворачивается.

RT

Версия для печати
Главное
«Опору России» втянули в криминальный скандал с «черными лесорубами» в Омской области
Трое членов «Опоры России» из Тарского района Омской области попросили Владимира Путина найти управу на активистов ОНФ, которые якобы не дают работать лесной сфере своими расследованиями действий «черных лесорубов». В областном отделении организации от заявления своих членов уже открестились. «Они без согласования с руководством просто бахнули это письмо, использовав бренд «Опоры России», – заявил ее региональный лидер Олег Ананьев. «Сумма ущерба от варварской вырубки леса перевалила за 4 млрд руб. И, естественно, люди, которые кормились с этого, не хотят терять свои деньги», – комментирует ситуацию представитель областного отделения ОНФ Александр Фадеев. Он уверен, что сейчас «можно говорить о существовании организованного преступного сообщества с четко распределенными ролями на низшем и среднем уровнях и на уровне покровителей во властных структурах».